Иногда путь начинается не с победы и не с красивой точки на карте, а с честной остановки: «сегодня — не летим». И именно такие остановки становятся теми самыми поворотами, после которых меняется не маршрут, а человек.
Текст ниже — не «глава романа», а живая основа, из которой потом выросла история «Золото Весёлой Горки. Петля прииска»: дорога на север, утренний туман над водой, автобус, который “не существовал”, но всё равно пришёл, и Бриакан — “долина счастья”, где учатся главному навыку дальневосточных путешествий: ждать без злости.
В этом очерке мне особенно важно одно ощущение: природа не спорит и не объясняется. Она просто делает своё. Море «не пускает» не потому, что вы недостаточно старались — а потому, что так устроен сегодняшний день. И тогда внутри поднимается целая «внутренняя погода»:
- шторм — обида и бессилие,
- туман — неопределённость «куда теперь»,
- тёплый ветер — люди, которые принимают, кормят, рассказывают истории и возвращают ощущение опоры.
Там, где связь пропадает, а планы разворачивает дождём, внезапно слышнее становятся вещи, которые в городе заглушает шум: язык рек, старые названия, местные байки, уважение к тайге, к зверю, к чужим правилам пространства. И вот уже поездка превращается в границу между «можно» и «нельзя», а ожидание — в отдельное путешествие.
Ниже — сам текст.
Если захотите, напишите в комментариях: какая ваша “погода фиолетово” история? Когда обстоятельства были сильнее, но именно это и стало началом чего-то важного.
Погоде фиолетово на всех или первая попытка доехать до Шантарских островов из Хабаровска
Когда мы выехали из Хабаровска, город ещё спал. Фонари лениво гасли один за другим, как если бы кто-то проходил по улице и щёлкал невидимыми выключателями. Я сидела рядом с Виктором, в руках у меня был термос с зелёным чаем, и привычная трасса вдруг казалась не дорогой, а длинной верёвкой, которую кто-то размотал между Амуром и морем.
Мы ехали навстречу Тугуру, оленьему стаду и Шантарским островам, но об этом тогда знали только мы да несколько строчек в блокноте. Море пока было далеко, спрятано за сопками и тайгой, но оно уже дышало в воздухе: лёгкой сыростью, обещанием ветра, тем странным предчувствием, которое появляется, когда собираешься туда, где ещё не был.
За окном медленно светлело. Река то пропадала за деревьями, то снова появлялась, широкая, молчаливая. На изгибах трассы над водой висел туман. Иногда в нём проступали фигуры — то ли кусты, то ли обрывки облаков, то ли что-то ещё, что предпочитало не называться. Я поглядывала на них и думала, что, наверное, это местные духи утренней смены проверяют, кого сегодня впускать на север, а кого разворачивать домой.
— Ты выспалась? — спросил Виктор, не отрываясь от дороги.
— Настолько, насколько можно выспаться перед таким путешествием, — ответила я. — Мне всю ночь снились олени. Они шли по реке, а не по берегу.
— Хороший знак, — серьёзно сказал он. — Значит, дойдём.
Он любил такие простые приметы. Я тоже. Они помогали собирать рассыпанные мысли в один маршрут и не слишком думать о том, что нас ждёт перелёт на вертолёте, тайга, море и место, где мобильная связь иногда появляется, как северное сияние, — неожиданно и ненадолго.
Дорога до Комсомольска-на-Амуре потекла своим привычным ритмом. Пара остановок на заправках, термос, баранки, разговоры о том, что забыли дома и что, скорее всего, всё равно не понадобится. Трасса была ровной, машин мало. В какие-то моменты казалось, что мы едем не по асфальту, а по длинной серой ленте между двумя слоями мира: внизу — наш привычный, с пробками и графиками, сверху — тот, где живут ветер, оленьи следы и чужие языки, в которых слово «пастбище» звучит совсем иначе.
Комсомольск встретил нас к полудню. Город Юности, выстроенный комсомольцами, выглядел так, будто часть его застряла в прошлом и не особенно собирается оттуда выходить. Панельные дома, аккуратные скверы, надписи выцветшей краской. В этом было что-то успокаивающее: если место умеет так долго оставаться собой, значит, и мы как-нибудь выдержим дорогу до моря.
На автовокзале было шумно. Кто-то возвращался на дачи, кто-то ехал в соседние посёлки. Мы с рюкзаками и сумками смотрелись немного лишними, как люди, перепутавшие спектакль и попавшие не на тот акт.
— Нам бы на триста восьмой, — сказала я в кассу. — До Бриакана.
Кассирша, женщина с аккуратной причёской и строгими глазами, сочувственно взглянула на нас поверх компьютера:
— Билетов нет. Всё разобрали. Следующий рейс — не сегодня.
Такое бывает. Сначала ты строишь маршрут, рисуешь в голове карту, а потом выясняется, что одной строки на этой карте не существует. Или она есть, но не для тебя.
— Что дальше? — спросил Виктор, когда мы отошли в сторону.
Дальше мы встретили первых проводников этого пути. Комсомольчане были внимательными и обстоятельными. Они неторопливо объясняли, как ещё можно выбраться в сторону Бриакана: поездом, другим автобусом, с железнодорожного вокзала. В их речи не было суеты, только спокойная готовность поделиться знаниями о дорогах, которые они давно освоили.
Мы оставили машину на стоянке у вокзала, заполнили бумажку, договорились о сроке. Машина останется здесь ждать нас, как собака, оставленная у магазина: не знает, куда ушли хозяева, но верит, что вернутся.
Такси довезло нас до железнодорожного вокзала. Там на перроне уже маячили люди с сумками, коробками и пластиковыми вёдрами — кижуч, картошка, чьи-то подарки. В воздухе пахло пылью, металлом и дорогой. Мы только успели прислонить рюкзаки к стене, как к остановке резко подрулил белый микроавтобус.
— Берёзовый! Берёзовый! — крикнул водитель, высунувшись из окна. — Кому дальше по дороге, садимся. До автобуса ещё ждать.
Я поймала его взгляд и будто услышала не только голос, но и какую-то тихую подсказку: вот твоя ветка. Мы переглянулись с Виктором; ждать несколько часов не хотелось.
— До Бриакана довезёте? — спросил он.
— Берёзовый точно, — ответил водитель. — Там уж как сложится. Дорога одна.
Мы загрузились внутрь вместе с остальными. В салоне постепенно расселись дачники, женщина с ребёнком, мужчина с коробкой живых цыплят — от коробки шёл тёплый шорох. Микроавтобус тронулся, и Комсомольск мягко отодвинулся назад, как картинка в окне старого телевизора.
За городом началась тайга.
Дорога стала уже, асфальт сменили знакомые дальневосточные сюрпризы — латки, колея, щебень. Справа и слева тянулись деревья. Иногда среди них мелькали просветы — полоски болот, редкие домики, просеки.
Я смотрела на указатели рек. Атыкан, Онко, ещё какие-то названия, от которых внутри становилось спокойнее. Они были из других языков, старше нашей речи, как будто каждое слово — это имя существа, живущего в этой долине.
— Атыкан… — тихо прочитала я вслух. — Похоже на дедушку.
— И есть дедушка, — отозвался с соседнего сиденья пожилой мужчина. — По-эвенкийски так и выходит. Старик. Тут всё ими подписано. Мы только переписали.
Он говорил просто, без пафоса, но в его голосе слышалось уважение к тем, кто давал этим местам имена. Я подумала о том, как русские первопроходцы записывали незнакомые звуки: на слух, наугад, иногда истончая или ломая смысл. Как будто чужие буквы, не подходя к живому слову, пытались подстроить его под себя.
В какой-то момент дорога пошла вдоль небольшой речки. Вода плескалась о камни, и в этом плеске слышалась странная мелодия — как если бы кто-то повторял одно и то же слово, но каждый раз чуть иначе. Я поймала себя на мысли, что вслушиваюсь, пытаясь понять, то ли это название места, то ли чужая песня. Микроавтобус подпрыгнул на яме, и звук воды растворился в гуле мотора.
— Надо будет запомнить, — сказала я. — Потом спросим у Екатерины, что это за река.
— Для этого сначала до Екатерины надо доехать, — заметил Виктор.
Микроавтобус неспешно полз дальше. Иногда казалось, что он не едет по дороге, а пробирается по корням огромного дерева, где каждый поворот — это новая развилка ветвей. Пассажиры прикорнули. Ребёнок с коробкой цыплят, уткнувшись в плечо матери, тихо сопел. Из открытого люка тянуло сыростью и смолой.
К вечеру мы въехали в Берёзовый. Посёлок выглядел стандартно: несколько улиц, деревянные дома, знакомая вывеска магазина «Продукты». Но в воздухе уже чувствовалось другое — не городское. Настороженная тишина, в которой слышны самые мелкие звуки: лай далёкой собаки, бряканье ведра, шаги на гравии.
Мы вышли из микроавтобуса и почти сразу увидели его — наш мечтательный, почти мифический автобус № 308. Тот самый, билетов на который «не было». Он неторопливо подъехал к остановке, шумно выдохнул воздухом и открыл двери.
Водитель, крепкий мужчина с усталым лицом, посмотрел на нас внимательно.
Я улыбнулась:
— Возьмёте до Бриакана?
Он нахмурился, явно о чём-то вспоминая, потом сказал:
— Я вас уже видел сегодня.
— Видели, — подтвердила я. — Но внутри автобуса мы ещё не были.
— Странно, — пробормотал он. — Уезжал — багаж был. Возвращаюсь — люди из багажа выходят.
Мы засмеялись, поднялись в салон. Мне вдруг показалось, что весь этот день прокрутили два раза, как плёнку, только во второй раз нам дали другой маршрут. Автобус замычал, как крупное животное, обидевшееся, но согласившееся тащить нас дальше.
Дорога до Бриакана была уже совсем не похожа на гладкий путь из Хабаровска. Глина, лужи, колея, от которых автобус иногда опасно кренился. За окнами мокрая тайга шевелилась, как тяжёлая шерсть. Дождь стянул небо низко над верхушками деревьев, и было совсем не ясно, где там сейчас солнце.
Пассажиры молчали. Водитель сосредоточенно вёл машину, иногда комментируя вслух особенно коварные участки. В один момент автобус сел в мягкую жижу так глубоко, что в салоне все втянули воздух.
— Сидим, — спокойно сказал водитель. — Сейчас попросим дорогу.
Он переключил передачу, глубоко вдохнул, а потом медленно, без суеты, начал выводить машину из ловушки, будто говорил с дорогой на языке, который знал только он. Автобус рывками, но послушно выбрался. Я подумала, что, может быть, каждый, кто давно водит здесь, в тайге, рано или поздно учится разговаривать не столько с техникой, сколько с самой землёй.
В Бриакан мы приехали уже в темноте. Автовокзал был небольшим — площадка, освещённая парой фонарей, низкое здание с тёплыми окнами. Дождь моросил, небо висело невысоко.
У автобуса нас уже ждал человек — худой парень в куртке с поднятым воротником. Он подошёл к Виктору:
— До Тугура?
— До Тугура, — кивнул он.
— Тогда поехали в гостиницу. Я вызвал машину.
Мы переглянулись. Такси, похоже, предназначалось кому-то одному, но в итоге нас оказалось семеро. Парень ненадолго растерялся, потом махнул рукой:
— Ну, поездка сегодня богатая. Позвонюсь, пусть ещё машину пришлют.
В результате мы доехали до гостиницы двумя автомобилями. Гостиница стояла чуть в стороне от центра: длинное здание, тусклый свет в окнах, запах сырого дерева и краски — внутри шёл ремонт. Нас встретила администратор, показала номера.
— Вас двое? — уточнила она. — Могу предложить большой номер. Сейчас в нём только вы будете.
Большой номер оказался комнатой с рядами железных кроватей. Я насчитала не меньше пятнадцати. Всё было свежевыкрашенным и немного пустым, как в лагере перед заездом. Белые простыни, чехлы на матрасах, лампа под потолком.
— VIP для тех, кого не пускают в Тугур, — шёпотом сказал Виктор.
Я рассмеялась. В комнате действительно было что-то странно торжественное. Как будто нас поселили в зал ожидания, где ночь проверяет, кто поедет дальше, а кто вернётся назад.
Горячий душ смыл дорожную усталость. Я долго стояла под водой и думала о том, что каждое путешествие начинается с таких вот промежуточных мест — вокзалов, гостиниц, чужих коридоров. Здесь особенно ясно чувствуешь, что ты ещё не прибыл, но уже и не дома.
Засыпая на одной из пятнадцати кроватей, я впервые услышала то, что позже назову «бриаканским дождём». Он стучал по крыше и подоконникам каким-то особенно настойчивым ритмом, словно барабанщик отрабатывал один и тот же рисунок. В этом ритме было что-то вроде предупреждения: не торопитесь.
На следующий день телефон позвонил рано. На экране высветилась Екатерина. Я давно хотела познакомиться с ней лично: красивая и сильная женщина, председатель семейно-родовой общины коренных малочисленных народов Севера. Она ждала нас в Тугуре, у оленьего стада.
— Погода не даёт, — спокойно сказала она. — В Тугуре дождь и туман. Рейс перенесли сначала на девять, теперь — на завтра. Не переживайте, это нормальная история.
Я выглянула в окно. Дождь шёл ровно и упорно. Земля промокла до самой глубины. Воздух был густым, как кисель.
— Вертолёт ведь всё равно стоит? — спросила я.
— Стоит, — ответила Катерина. — Но море сейчас сильнее. Оно никого не пускает.
Мы позавтракали зелёным чаем и лапшой быстрого приготовления — в гостинице не было ни кафе, ни кухни для гостей. Потом перебрались в частный дом: жить в гостинице долго выходило дорого, а у местных — дешевле и теплее.
Дом был деревянный, большой, с пристроенной летней кухней во дворе. Хозяйка, женщина лет шестидесяти, встретила нас так, будто мы давно знакомы:
— Проходите. Устроитесь у нас, пока погода не передумает.
Мы поселились в летней кухне. Там была печь, стол, кровать, старый холодильник и телевизор, который редко включали. Окно выходило на огород, где под дождём стояли капуста и картошка. Туалет был на улице, баня — в глубине двора. Ветер доносил запах мокрой листвы и дымка.
— Погода испортилась дня два назад, — сказала хозяйка за ужином. — Может так поливать до конца недели. Но вы не бойтесь. Здесь привыкли.
За столом сидел и её муж — бывший участковый милиционер. Ему было почти восемьдесят, но взгляд оставался живым, цепким. Он проработал участковым полжизни и, казалось, помнил каждого жителя окрестных посёлков.
— Сейчас тигры тут ходят, — рассказал он, наливая чай. — Раньше их не видели, а теперь следы иногда попадаются. Даже рядом с селом были. Значит, место им понравилось.
Слово «тигр» в этих краях всегда звучит по-особенному. Оно не про зверя из книжки или зоопарка, а про живого хозяина тайги, с которым лучше не спорить. Я вспомнила, как читала про то, что тигры уходят на новые территории. И подумала, что, возможно, мы сейчас внутри чьей-то неспешной прогулки: тигр идёт по своим делам, а мы по своим, и хорошо бы не пересечься слишком близко.
— А ещё был у меня один случай, — продолжал хозяин. — Про человека в чёрном костюме и белой рубашке. Хотите послушать?
Мы, конечно, хотели. В таких домах истории — часть ужина, как хлеб и чай.
— Позвонила как-то женщина, — начал он. — Говорит: ходит по деревне какой-то тип, хулиганит, людей пугает. Приехал я, смотрю — возле пекарни стоит. В костюме, в белой рубашке, рост невысокий, спортивный такой. Только я к нему, он — бегом. Мы вокруг пекарни кругов пятнадцать дали. Я по себе знаю, молодой был, бегать умею. Но он резвее. Через забор — раз, через дыру — раз. И в лес.
Хозяин усмехнулся, глаза блеснули.
— Я ещё подумал: вот спортсмен попался. А утром начальник вызывает. Спрашивает: за кем это ты ночью вокруг пекарни бегал? Я ему описал. Он смеётся: да ты, говорит, за медведем носился. По следам глянули — точно, косолапый.
Мы дружно засмеялись. Но где-то в глубине этой истории оставалось ощущение странности: медведь в чёрном костюме и белой рубашке. Я невольно представила, как дух этого места решили проверить нового участкового, надев на себя привычный для него образ — хулигана. А утром, когда стало ясно, что человек выдержал экзамен и никого не обидел, дух просто снял костюм и ушёл обратно в лес.
— Тут много такого, — сказал хозяин уже серьёзно. — Тайга рядом. Она смотрит, кто пришёл. Если человек по-добру — поможет. Если с дурной мыслью — даст по шапке.
Вечером дождь усилился. Интернет почти не работал, связь пропадала. Мы сидели за столом, слушали рассказы, и время растягивалось, как резинка. Ночью бессонница подкралась ближе. Где-то за домом, в темноте, шуршала вода — то ли ручей, то ли сток после ливня. Я лежала на кровати в нашей летней кухне и думала о том, что мы как будто застряли между двумя дверями: одна ведёт в море и Тугур, другая — обратно, в Хабаровск. И от того, какую откроет завтра погода, зависело всё.
На третий день утром мы снова поехали в «аэропорт» Бриакана — вертолётную площадку на краю села. Здания там не было, только площадка, металлическая беседка и мокрая трава вокруг. Дождь всё ещё моросил, туман висел низко.
Наш багаж погрузили в вертолёт. Мы устроились в беседке и начали ждать. Сначала рядом стояла только один вертолет. Потом из тумана мягко вынырнул второй вертолёт. Он сел так легко, будто на невидимой ладони. Пилот, бывший военный лётчик, вышел на площадку, коротко поздоровался с техником и затянулся сигаретой. В его взгляде читалась привычка смотреть на мир сверху и одновременно проверять каждое облако на прочность.
— Два железных коня и ни одного вылета, — пробормотал кто-то из местных. — Море шепчет: сидеть.
Мы часто шутим про «авиацию по фактической погоде», но там это не шутка. Вертолёты действительно ждут, когда потолок поднимется, когда видимость станет пригодной. А если погода «сидит», то и лётчики сидят.
Я впервые услышала здесь выражение «профессиональный сидун». Так называют того, кто застрял в дороге из-за погоды на несколько дней, а то и недель. Поначалу это звучало смешно, почти как должность. Но если прислушаться, в этих словах чувствуется уважение. Не каждый выдержит такую остановку — ни вперёд, ни назад, только ждать.
— Сидун — это, — объяснял один из местных, улыбаясь, — человек, который так хорошо умеет сидеть, что из-за него весь рейс стоит. Пока он не отпустит — никто не улетит.
Я представила этого мифического «сидуна». Почему-то увиделся мужчина в старой штормовке, сидящий на мокрой лавке у краю площадки. Он смотрит в туман, считает капли дождя и только иногда легонько качает ногой. Пока нога не остановится, вертолёт не поднимется.
Мы ждали до обеда. Периодически небо будто пыталось проясниться, светлело на несколько минут, заставляя всех вскидывать головы. Но потом тучи снова сжимали просвет, возвращая прежнюю серую равномерность. Ветер почти не дул. Время застыло.
Когда стало ясно, что и сегодня море никого не пускает, мы вернулись в село. Хозяйка обрадовалась нашему возвращению, как родным. В доме пахло пловом и свежим хлебом.
— Ну что, сидуны мои, — сказала она. — Раз не пускают, значит, ещё не всё услышали здесь.
Вечером мы пошли гулять по Бриакану. Хотелось хоть немного размять ноги и голову. Село тянулось вдоль долины. Невысокие дома, огороды, собаки, которые лениво поднимали головы при виде прохожих. Вдали виднелись сопки, скрытые наполовину облаками.
— Знаешь, как переводится «Бриакан»? — спросил нас хозяин, когда мы вернулись. — С негидальского — «долина счастья».
«Долина счастья», в которой люди иногда неделями сидят под дождём, ждут вертолёт и всё равно остаются. Может быть, счастье здесь — в умении ждать, не теряя себя.
На следующий день мы поехали в сторону старого посёлка «Весёлая горка». Когда-то там кипела жизнь золотодобычи: артели, игорный дом, «весёлые» заведения, винный завод. Теперь от всего этого осталось несколько домов с огородами да воспоминания.
— Тут шишневку варили, — рассказывал хозяин, ведя нас по заросшей дороге. — Из голубики. А ещё рябиновку. Пили много. Весело жили и так же весело умирали.
Он говорил без злобы, как о давно закрытой главе истории. Я шла по этому месту и прислушивалась. Ветер таскал по траве сухие листья. Где-то клацнули доски. И в какой-то момент я почти отчётливо услышала в этом ветре смешки, звон посуды, голос, выкрикивающий ставки. Местами, где когда-то стояли игорный дом и винный завод, теперь владели крапива и малина. Но памяти земли этого было достаточно, чтобы время иногда отматывалось на пару секунд.
По пути обратно мы вышли к небольшой горной речке. Она звенела на камнях так бодро, что настроение снова поднялось.
— Онко, — сказал хозяин. — По-эвенкийски — пастбище, место, где пасутся олени.
Слова легли на воду так естественно, будто были частью потока. Я посмотрела на берег. В мокром песке действительно виднелись отпечатки копыт. Может, коров, может, лошадей. Но мне упрямо казалось, что это следы оленей, пришедших сюда ненадолго, чтобы напомнить: путь к ним уже начался, даже если мы ещё сидим в долине.
Ночью снова лил проливной дождь. Он барабанил по крыше всю ночь, как будто кто-то сверху проверял на прочность не только дом, но и наши планы. Утром мы с Виктором одновременно посмотрели в окно. Дождя не было, но небо оставалось облачным.
— Может, сегодня пустят, — сказал он.
— Или окончательно решат, что нам пока рано, — ответила я.
Внутри смешались два чувства: надежда и усталость. Но именно в таких смешениях рождались самые важные решения.
К полудню в Бриакане стало светлее. Мы снова поехали к вертолётной площадке. Там всё повторилось почти как вчера, но с одной поправкой: объявили, что наш вертолёт полный, пассажиров больше не берут. Возьмут только детей.
Дети улетели. Мы остались стоять на площадке с рюкзаками и лёгким ощущением, что нас только что оставили на берегу, а корабль ушёл без нас. Лётчики развели руками:
— Ничего личного. Нагрузка, погода. Завтра попробуем ещё раз.
Мы вернулись в село, по дороге решив, что если завтра никакого «ещё раз» не случится, поедем назад, в Хабаровск. Бывают пути, которые с первого раза не даются.
Когда мы заходили в дом, дверь резко распахнулась, и на пороге появился восьмилетний сын Ольги — нашей знакомой, летевшей в Тугур.
— Мы вернулись! — радостно сказал он. — Не долетели. Погода испортилась.
За ним вошёл весь их маленький десант. Они выглядели удивлёнными не меньше нас. Полчаса назад дети улетели, теперь снова стояли в прихожей.
— Мы только успели подняться, — рассказывала Ольга позже. — И сразу стало ясно: дальше нельзя. Развернулись. Море не пустило.
Чуть позже приземлился и вертолёт с московскими туристами, летевшими на Шантарские острова. Их заметно потряхивало от пережитого, но в глазах светился странный блеск — люди, которым на несколько часов показали границу между «можно» и «нельзя».
— Это море так решило, — сказал вечером хозяин, подливая нам чай. — Ему всё равно, кто вы и откуда. Хоть из Москвы, хоть из Хабаровска. Хоть с золотом, хоть без. Погоде, деточка, фиолетово на всех.
Он произнёс это спокойно, без злости. Как констатацию факта, к которому здесь привыкли. В этих словах было что-то важное и очень честное. Море действительно не спрашивает дипломы, должности и бюджеты. Оно смотрит лишь на то, насколько есть сейчас возможность пропустить живых людей сквозь свою переменчивую кожу.
Мы посидели ещё немного, послушали пару историй из богатой участковой жизни хозяина, потом разошлись по своим кроватям. Перед сном я вышла на улицу. Дождя в этот момент не было. Над Бриаканом висело низкое облачное небо, от которого исходил ровный, спокойный свет. Где-то далеко ухнула сова.
Я стояла в этом тихом свете и неожиданно ясно почувствовала: наше путешествие в Тугур начинается не с момента прилёта в село и даже не с выхода на берег моря. Оно началось здесь, в долине счастья, под настойчивым дождём, рядом с летней кухней, вертолётной площадкой и старой историей о медведе в костюме. Началось с умения ждать, признавать свои границы и слушать погоду как живое существо.
Через день мы действительно вернулись в Хабаровск. Дорога обратно была проще: тот же автобус, та же трасса, только в голове уже была новая карта. На ней между городом, Комсомольском, Бриаканом и Тугуром появилась ещё одна невидимая линия — линия, по которой идут не машины и вертолёты, а ожидание, терпение и уважение к тому, что больше тебя.
Море пока не пустило нас к себе. Оленьи стада ждали впереди. Но я знала: если место действительно зовёт, оно не отступится. Оно просто проверит несколько раз, не передумали ли мы.
И где-то в шорохе дождя, в непрерывном бряканье капель по железной крыше Бриакана мне послышалось далёкое, негромкое дыхание будущего пути — того самого, который потом станет морем, которое помнит.
