Рассказ Роковой выстрел

Тип статьи:
Авторская

Перед тем, как отправить детей в интернат, пастухи припасали подарки заранее своим близким в Центральный, таёжный посёлок. Держа днём и ночью в костре лёгкий жар, они на высоких, устроенных шалашом вешалах, коптили осеннее, жирное мясо, зашивали в мешочки сухие грибы, засыпали в берестяные коробки бруснику. Перед долгой разлукой, дети невольно тянулись к родителям, обнимали любимых оленей, уходили надолго в тайгу, словно зная, что там, в многоликом, и чуждом их жизни Центральном посёлке, забудут они очень скоро свои вековые обычаи, забудут родной, эвенкийский язык и тайга, отступив незаметно от них, станет им совершенно чужою.

Ранним утром пригнав из тайги ездовых оленей, пастухи повязав их друг с другом уздечками, положили на спину им мягкие потники и, притянув к ним широким ремнём самодельные, лёгкие сёдла, на задние луки седла, привязали тяжёлые сарыки. * Высокий, чуть сгорбленный временем, с короткой, седой бородою старик, за уздечку довёл мухалауна* до беспечно звеневшего в пёстрых камнях, обмелевшего к осени ключика и, приткнув тыевун*к серой, замшелой талине, стал поправлять на ездовом олене седло. Ему было больно смотреть, как перед долгой разлукой тайком плачут дети, как, не сдержав жарких слёз, клонят головы вниз их родители. Старик знал, что в том шумном, Центральном посёлке, дети, познав быстро вкус «лёгкой жизни», вряд ли вернуться в тайгу: где зимою и летом над тобой лёгкий полог палатки, да в углу её ржавая печь, да на ящике столике свечка. Чуял нутром своим мудрый старик, что пасти оленей, очень скоро в тайге будет некому.

Интернат, где детей совершенно не приучали к труду, так развращал ребятишек, что приезжая на летних каникулах в стадо, они лишь умели курить, да накрывшись большим одеялом над тазом, нюхать тайком привезённый с собой ацетон.

сарыки — тяжёлые, вьючные сумы.

мухалаун — передовой ездовый олень.

тыевун — крепкий, рябиновый посох.

Оперевшись на крепкий рябиновый посох, Илья, покачнув под собой ездового, легко сел в седло и крикнув оленям: — то — то — тооу — тооу… — направил животных в беспечно звеневший в больших валунах быстрый ключик.Словно что — то навек потеряв, молчаливо вернулись родители в опустевшее стойбище и присев у чуть тлевших костров, уронили в ладони тяжёлые головы.

А старик, торопя ездовых своим длинным, рябиновым посохом, быстро вёл караван вдоль звеневшего рядом с тропой в гладких, пёстрых камнях, говорливого ключика. Крепко зажатые с двух сторон в сёдлах дощечками дети, под звон мелодично звеневших под шеей оленей чоранов,* словно мелкие птахи щебетали между собой, а сидевший в конце каравана на комолом олене пастух, крепко обняв сапогами крутые бока ездового оленя, неотступно следил, как качаются в сёдлах сидевшие плотно, по двое детишки. У него, как у всех пастухов, лежал вкось на коленях рябиновый посох, только вот за спиной пастуха, воронённым стволом не чертили осеннее небо винтовка.

Обманула Советская Власть простодушных, доверчивых эвенков. Наказав пастухам привезти в милицейский участок берданы, провели «регистрацию» люди в синих погонах, тёмной ночью побив на большой наковальне кувалдою, старой, Царской работы берданы и, чтобы умельцы их снова собрать не смогли, побросали оружие в омут.

С затаённой тоской, по неволе смотрел часто Виктор на старую однозарядку Ильи, вспоминая свою, совсем новую пятизарядку. Сделав в полдень привал, пастухи накормили детей, а потом до седых, стылых сумерек, вёл Илья караван по заросшему тёмной, Аянской елью распадку. Ранним утром, оставив разлапистый ельник, караван перекатом прошёл через глухо шумевшую рекуи, олени, с опаской нюхая чёрную жижу, тяжело зашагали по топкой, покрытой щетиною лиственниц мари. По пути поднимая из тёмных, бездонных озёр табуны серых уток, караван длинной лентою долго петлял, меж избитых ветрами узких, лиственных рёлок.

Обогнув длинный, лиственный колок, Илья увидал за ним тёмную спину медведя. Зверь кормился итак увлечён он был сбором густо усыпавшей марь голубикой, что совсем не слыхал, какк нему, стороной, подошёл караван. Соскользнув с ездового, Илья, заглушив ремешком, под лохматою шеей оленя чоран*, стал низко согнувшись, ползти тихо к зверю.

— Зачем тебе этот медведь? — заглушив вслед за другом, под шеей оленя латунный, резной колокольчик, пастух стал смотреть, как прикрываясь пожухлой травою, бесшумно крадётся к лохматому зверю охотник.

Затихли в широких седёлках детишки и, какое — то чувство тревоги, незримо зависло над ними. Под горой стукнул дятел — желна и испуганно стих и лишь только нарядная сойка, беззаботно порхая вокруг каравана, гнусаво тянула свой нудный мотив. Подобравшись неслышно к медведю, приподнялся Илья из травы и приладив бердану к плечу, громыхнул самодельной, тяжёлою пулей по зверю. Заревел, закружился от стукнувшей в бок ему пули медведь, а потом, густо пачкая кровью траву, медведь тяжко стоная, подался в заросшую стлаником рёлку.

Добить бы сейчас Илье тёмного зверя, да видно раздуло от выстрела старый патрон. Пока ковырял он широкую шляпку патрона ножом, медведь успел скрыться от взгляда егов непролазном кустарнике. Выбив латунную, дутую гильзу, Илья, вогнав в ствол другой, снаряжённый тяжёлою пулей патрон, обернувшись лицом к каравану, махнул всем рукой и вслед за медведем подался в густой, непролазный кустарник.

— Стой!

— Куда?!

— Не ходи! — закричал Илье Виктор, но пастух, даже не обернувшись на крик, раз, другой мелькнув в плотном кустарнике тёмной спиною, тут же скрылся из вида.

Плавно скользнув из седёлка на мох, утопая в густой, тёмной жиже, Виктор, сам ещё толком не зная зачем, потихоньку побрёл к голове каравана. Так жалел он сейчас, что ослушался он стариков, когда те говорили ему: — не вози ты в посёлок бердану.

— Кто найдёт у тебя у тебя в глухомани таёжной винтовку? — поводили вокруг удивлённо рукой старики .

— Не послушал я их и он, всё не желая поверить в такую поруху, в который уж раз, с сожаленьем взглянув на свои узловатые руки, услыхал вновь тугой, плотный выстрел.

— Слава Богу, добил Илья зверя, — встал, обняв крепко посох пастух и тот час, тяжкий, задавленный крик: — отпусти меня, брат, отпусти! — покатился волной по долине.

Растерялся пастух: — выручать надо друга, только с чем на огромного зверя идти?

Он схватился за нож, сделал шаг и, взглянув на притихших от страха детей, потихоньку побрёл к голове каравана.

— Заломит тебя в непролазных кустах страшный зверь, — думал он, — и тогда, ни за что пропадут в тайге дети.

Сев в седёлко Ильи, погнал Виктор быстрей ездовых от опасного, страшного места. От темна до темна, лишь давая оленям в ночь чуть отдохнуть, трое суток гнал Виктор тайгой караван. Оставив под склоном горы ездовых, он, переехав на лодке широкую реку, ранним утром с друзьями вновь отправился в путь.

— Плохая примета, — подумали, молча взглянув друг на друга охотники, когда к ним навстречу, из тёмных кустов, поднялась вверх, крикливая, чёрная стая. Отвязав злых собак, они вслед за ними пошли в густой стланик и видят, лежит на мху, словно спит, поджав ноги в коленях Илья и лежит рядом с ним, в прах разбитая зверем бердана.

Примяв телом кусты, лежит в стороне чёрный зверь и большие, зелёные мухи, густым роем кружат у его длинной морды. Положили на лёгкую нарту Илью пастухи и, привязав его крепко к дощечкам верёвками, молча двинулись в путь, оставив огромного, чёрного зверя на пир росомахам, да вездесущим, крикливым воронам.

Леонид Сермягин

+1
11.12.2015
432

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!